Признак
времени –
двенадцати
карикатур в газете
оказалось
достаточно,
чтобы вызвать
редкостное
интеллектуальное
и политическое
замешательство
в 25 странах
Европейского
Союза.
Осудить ли
Данию или
солидаризироваться
с ней?
Уместно ли
«понимать» и
даже
относиться
со снисхождением
к исламистам,
которые
кричат: «Смерть!»?
Евросоюз
разъединился.
Практически каждое
правительство
хочет выйти
сухим из
воды, Париж
или Лондон –
не
Копенгаген,
черт возьми!
Разброд в
умах достиг
предела: где
начинается
уважение к
иному мнению,
где заканчивается
свобода
критики?
Канцелярии довольствуются
наименьшим
общим
знаменателем
и сетуют, что
поджигать
посольства – нехорошо.
А фанатичный
демонстрант
с факелом в
руке
отвечает: а
кто первый
начал? Вы подожгли
мой разум, а
всего лишь
жгу ваши
резиденции,
офисы и
знамена –
оцените мое
великодушие!
Замешательство
и
разноголосица
европейцев
только
поощряют
эксцессы. 56
государств,
входящие в
«Организацию
Исламской
конференции»,
попытались
навязать ООН,
во имя прав
человека,
меры против
«диффамации
религий и
пророка».
Претензия
грандиозная:
ведь право
выражать
свое мнение,
каким бы
шокирующим
оно ни было,
обсуждать
религиозные,
сексуальные
и социальные
табу, пусть
даже разделяемые
большинством
– завоевание,
за которое
классический
гуманизм и
современная
демократия
заплатили
дорогую цену.
Надгосударственная
цензура,
отданная на
откуп различным
авторитетам
в области
морали и религии,
означает
безусловный
регресс. Ее можно
навязать
лишь
угрозами,
если ответом на
них станет
желание
умиротворить
грозящего,
покориться
ему.
А
эскалация
продолжается.
Сначала антикарикатурная
кампания
была
направлена
против
газеты, затем
против Дании,
отстаивающей
свободу печати,
а теперь ее
мишенью
стала Европа,
которую
обвиняют в
двойных стандартах.
Разве ЕС не
позволяет
безнаказанно
очернять
пророка,
одновременно
запрещая и
осуждая
другие
«мнения»,
такие, как
нацизм или
отрицание
Холокоста?
Почему шутить
над
Мухаммедом
можно, а над
уничтожением
евреев –
нельзя? –
вопрошают
фундаменталисты,
объявившие
конкурс
юмористических
рисунков на
тему Освенцима.
Что ж – либо
во имя
«свободы
слова» все
должно быть
дозволено,
либо следует подвергать
цензуре как
то, что
шокирует
одних, так и
то, что
заставляет
возмущаться
других.
Немало
защитников прав
человека
почувствовали
себя
пойманными в
ловушку. Не
придется ли
во имя
свободы
самовыражения
согласиться
с
публикацией
шуточек про
газовые
камеры?
Неуважение
за
неуважение?
Нарушение за
нарушение? Сопоставимы
ли отрицание
Освенцима и
покушение на
святость Мухаммеда?
Здесь
сталкиваются
две
непримиримые
точки зрения.
Одна
отвечает
«да», речь идет
о поругании
двух
равнозначных
«верований»;
не
существует
разницы
между фактической
истиной и
вероисповеданием;
убежденность
в том, что
геноцид имел
место, и в том, что
Мухаммеда
просветил
ангел Джабраил
– одного
порядка.
Другая
говорит
«нет», реальность
лагерей
смерти – факт
бесспорный, в
отличие от
святости
пророков,
являющейся
таковой лишь
в сознании
верующих.
Подобное
различение
факта и
верования
лежит в основе
западной
мысли. Еще
Аристотель
разделял
индикативное
(«апофантическое»)
утверждение,
которое
можно
оспорить и прийти
к его
подтверждению
либо
отрицанию, и молитву.
Последняя
не подлежит
обсуждению,
ибо ничего не
констатирует
– она
умоляет,
обещает, клянется,
объявляет;
она, в
отличие от
информации,
неосязаема.
Когда
фанатичный
исламист
заявляет, что
европейцы
«верят в
Холокост»,
подобно тому,
как он верует
в Мухаммеда,
он стирает
различие
между фактом
и верой; для
него
существует
лишь
последняя, а
значит,
Европа лицемерно
отдает
предпочтение
одним верованиям
перед
другими.
Цивилизованный
образ мыслей,
без расовых или
религиозных
различий,
анализирует
и подтверждает
научные,
исторические
истины или
состояние
вещей,
которые
относятся к области
знаний, а не
веры. Все это
можно
считать
мирским,
недостойным,
но нельзя
путать с
истинами
религиозными,
будь они
шиитскими,
суннитскими,
христианскими,
иудаистскими,
буддийскими
либо агностическими.
Наша планета
– не арена
столкновения
цивилизаций
или культур,
она – поле решающей
битвы между
двумя
образами
мыслей. Есть
те, кто
объявляет,
будто фактов
не существует,
а имеются
лишь их
интерпретации,
являющиеся
одновременно
проявлением
веры. Они впадают
либо в
фанатизм («я есмь
истина»),
либо в
нигилизм
(«нет ничего
истинного и
ничего
ложного»). Им
противостоят
те, кто выступает
за свободное
обсуждение. призванное
отделить
истину от
лжи, те, кто полагает,
что
политические,
научные или
иные вопросы
могут быть
разрешены
при опоре на земные
факты,
независимые
от
произвольных
или предвзятых
мнений.
Тоталитарная
мысль не
терпит
инакомыслия.
В своем
догматизме
она
утверждает
себя, потрясая
красной,
черной или
зеленой
книгой. В
своем
обскурантизме
она
смешивает
политику и
религию. Антитоталитарный
образ мыслей,
напротив,
воспринимает
факты как
факты и
признает
даже самые
отвратительные,
даже те,
которые
спокойнее и
удобнее было
бы замолчать.
Ставшее
известным о
ГУЛАГе
позволило
критиковать
и отвергнуть
«реальный
социализм».
Осознание
нацистских
зверств
после того,
как открылись
ворота вполне
реальных
лагерей
смерти, после
1945 года обратило
европейцев к
демократии. И
наоборот, отказ
от признания
самых
жестоких
исторических
истин
предвещает
возврат к
жестокости.
Пусть исламистам
– которые
отнюдь не
представляют
всех мусульман,
- это не
нравится, но
нельзя
мерить одной
мерой
отрицание известных
фактов и
словесную
или рисованную
критику
различных
верований,
которые каждый
европеец
имеет право
как исповедовать,
так и
смеяться над
ними.
На
протяжении
веков Юпитер
и Христос,
Иегова и
Аллах
вызывали
множество
шуток и
проявлений
неуважения. Так,
евреи –
лучшие
критики Яхве,
они даже
стали
специалистами
в данной сфере.
Это не мешает
подлинному
верующему,
принадлежащему
к любой конфессии,
веровать и
терпимо
относиться к
тем,
кто его веру
не разделяет.
Такова цена
религиозного
мира. Однако
шутки над
газовыми
камерами,
насмешки над
изнасилованными
женщинами и
наколотыми
на штыки
младенцами,
благословения
снимаемых на
камеру
казней и
живых бомб
предвещают будущее,
которое
невыносимо.
Настало
время, чтобы
демократы
вновь
воспрянули
духом, а
правовые
государства
вспомнили о
своих
принципах и
солидарно, со
всей
ответственностью
заявили: и
речи не может
идти о том,
чтобы одна,
две, три
религии,
четыре или
пять идеологий
решали, что
гражданин
вправе
говорить и думать.
Вопрос стоит
не только о
свободе печати,
но и о
возможности
называть
вещи своими
именами и
газовую
камеру
чудовищным фактом,
чудовищным
независимо
от наших
вероисповеданий.
Речь идет о
всеобщем
моральном принципе:
на этой земле
уважение к
каждой личности
начинается с
общего
осознания и
общего
неприятия
наиболее
явных
проявлений бесчеловечности.
Андре Глюксманн –
французский
философ.
Публикуется
с согласия
автора.