Значение Мая 68-го сегодня

По прошест= вии почти сорока лет с тех памятных событий последняя избирательная кампания во Франции (выборы президента Республики в 2007 году) показала, насколько живу= чи страх и ненависть, которые вызывает Май 1968 года у собственников, политико= в, бюрократов… и ренегатов. Но речь пойдет не об этом, а о том значении – позитивном – которое имеет он для нас сегодня и которое служит объяснением бурной реакции тех, других. Для нас сохраняет актуальность прежде всего бор= ьба, которая велась тогда, ее цели и средства, в том числе те, которые обусловил= и ее поражение. И, наконец, некоторые особенности тогдашнего общества, которые э= та борьба высветила и которые продолжают существовать и сегодня, порою в более выраженной форме.

Чтобы пока= зать наиболее примечательные особенности движения, я выбрал пример, не ограниченный одним университетом или заводом, а отражающий разнообразие общественных сфер, вовлеченных в движение. Речь идет о Центре ядерных исследований в Сакле (государственной организации, занятой теоретическими и прикладными разработками), представляющем собой почти настоящий город, со своими улицам= и, проспектами, ресторанами, вокзалом…, который каждый день наводняли сто тысяч человек, из них половина – ученые и техники, работающие на Комиссариат по атомной энергетике, а остальные – рабочие и служащие смежных учреждений, студенты, иностранные специалисты и бесчисленные агенты служб безопасности. Город неподалеку от Парижа, но изолированный от мира решетками, колючей проволокой и драконовскими мерами безопасности. Укрепленный лагерь, который, однако «май» вскоре захватил.

Там, как и повсюду, подавление студенческого движения вызвало все более решительные протесты. Вначале собрались несколько левых активистов и их сторонников и составили петицию. Вскоре в дискуссии оказались вовлечены десятки, затем со= тни их коллег. 13 мая в Сакле на улицы вышли 2 тысячи человек – еще до грандиоз= ной манифестации, состоявшейся в Париже. 17-го, видя, как волнения все больше охватывают Центр, межпрофсоюзный совет созвал общее собрание. На него явило= сь 5 тысяч человек - в пять или шесть раз больше обыкновенного. Все немедленно оказалось под вопросом: бюрократия, пропускной режим, профсоюзы. Собравшиеся требовали уважения к личности, свободы слова. На протяжении трех дней продолжались обсуждения и споры, в них участвовали полторы тысячи человек. Постепенно они приходили к выводу, что необходимо сменить весь существующий порядок. Они не просили, а требовали, ибо сами являлись правомочной, демократической властью, в которой все участвовали на равных: служащие ЦЯИ и смежных предприятий, смешалась всякая иерархия. Чего же требовали? Производственного совета во главе администрации, чле= ны которого избираются и могут быть отозваны, создания советов в каждой службе= и отделе, отмены полицейских мер внутри предприятия, свободы слова для всех… =

Не будем, однако, идеализировать то, что происходило в Сакле: насколько позволяют суд= ить имеющиеся в моем распоряжении документы, разница – причем значительная – в оплате труда не ставилась под сомнение, даже если низовые работники требова= ли каких-то улучшений своего положения. Еще более показательным представляется, что не выдвигалось никакой критики целей данного учреждения… В требованиях говорилось о совместном управлении, а не о самоуправлении, - и о сотрудничестве. Так, все работники ЦЯИ требовали участия в разработке прогр= амм, в том числе военных…=

И тем не м= енее мы видим здесь ряд особенностей, свидетельствующих о радикализме майского движения. Прежде всего, это быстрота, с какой то, что именовали тогда эвфемизмом «протест», распространилось от студенчества к этой разнородной среде, включающей в себя людей очень различной квалификации и уровня доходо= в, от маститых ученых до разнорабочих. Затем, стихийность движения. Горстка «бешеных», как они сами себя называли, бесспорно, сыграла свою роль, но политические организации оказались не у дел, а профсоюзы попытались следова= ть за движением… и тормозить его. И еще – всеобщий и систематический характер протеста. Бюрократия вездесуща, и ее обличали повсюду. А также требовали коллективного управления трудовым процессом и, как необходимое дополнение к нему, свободы слова – то есть ответственности. Экономические требования ото= шли на второй план. Свобода слова, ставшая почти обязанностью – то, что Мишель = де Серто назвал «инициативой слова» - рассматривалось как необходимое условие подлинной демократии. Она рушит перегородки между профессиональными категор= иями и – в определенной степени – социальным положением. Она являет бессмысленно= сть социальных ролей, в которых замыкается каждый. Она ведет к новому постижению принципов той самой «рабочей демократии», которую рабочее движение проводил= о в жизнь в моменты наивысшего радикализма: суверенное общее собрание, советы и право отзыва делегатов с императивным мандатом… Иными словами, утверждение равенства не только между политическими субъектами, но и между людьми. И все это находит выражение в практической солидарности: «Трудящиеся-иммигранты в соседнем бидонвиле голодают. Берем грузовик, деньги, бензин и отправляемся в соседние сельские кооперативы за курами и картошкой. Больницы нуждаются в радиоактивных элементах: возобновляется работа по их производству. В этом Центре вдали от городов… не обойтись без бензина. На пикете у Finac в Нантере удается раздобыть 30 тысяч литров, что позволит продолжать деятельность… (Des Soviets <= span lang=3DEN-US style=3D'mso-bidi-font-size:16.0pt;line-height:150%;mso-ansi-l= anguage: EN-US'>a Saclay? P., 1968).

Столько ид= ей, требований, опыта дал май 68-го почти повсюду, и сегодня они сохраняют свое значение и мятежный потенциал. Разумеется, могут сказать, что они в основно= м возникли в связи с рабочим движением, с борьбой против капиталистического общества и сохранят значимость лишь до тех пор, пока будет существовать последнее. Но майское движение гораздо ближе нам, гораздо конкретнее, чем 1848 и 1871 год= ы… «Ибо великое значение всяких кризисов состоит в том, что о= ни скрытое делают явным», - говорил Ленин. К этому кажущемуся трюизму следует отнестись со всей серьезностью. Что было «скрыто» в 1968-м? Трансформация механизмов капиталистического общества, которая началась – или резко ускори= лась - во Франции с установлением V Республики.

Упорные ст= ачки в предшествующие годы, например, на предприятии «Rhodiaceta», радикализация ряда = сил студенческого движения, в частности, в Страсбурге, позднее были сочтены предвестиями землетрясения, однако подобный кумулятивный рост борьбы не объясняет, на мой взгляд, такие удивительные феномены, как необычайно быстр= ое распространение на все французское общество движения, начавшегося с акта неповиновения горстки студентов, зримое разнообразие общественных групп, затронутых этой пропагандой и конвергенция в радикализме идей и практики, наблюдавшаяся практически у всех участников событий. Наиболее наглядно, по-моему, все эти факты свидетельствуют об общем, едином опыте социальной практики, стремящейся к единообразию. Это доказывает, что в предшествующий период тоталитарные аспекты капиталистического общества сделались более явственными и систематическими. Тоталитарные, разумеется, не в смысле тоталитарных режимов типа нациз= ма или сталинизма, а в смысле интеграции всех секторов, аспектов и движущих сил общественной жизни в систему, призванную обеспечить неограниченную экспансию товарного производства, – то есть систему капитала и его господства. От потребления до досуга, от информирования до передачи знаний, от лаборатории= до завода – все должно подчиняться принципам полезности и функциональности во = имя достижения цели, абсурдной и глубоко чуждой «простым людям». Понятно, что подобный разрушительный процесс с тех пор только развивался.

Во Франции установление голлистского режима положило начало делу рационализации французского общества, которая нашла проявление не только в ликвидации лобби «свекловодов» или «производителей алкогольных напитков», но, и прежде всего= , в трансформации колониального господства в неоколониальный империализм и, если понимать системы производства в широком смысле, в реорганизации труда во имя повышения контроля и эффективности. Многочисленные услуги, в частности, почтовые и банковские, механизированы, индустриализированы, а работники, занятые в этих сферах, пролетаризированы. Стандартные задачи бюрократическо= го контроля распространяются на информационную и исследовательскую сферы. В университетах, где начало «демократизации» вызвало рост числа студентов, ца= рит тот же дух «рационализации», стремящийся подогнать содержание образования и специализацию к потребностям кадровиков производственного аппарата. Мы стремимся к модели «университет-завод» (хоть еще далеки от нее), описанной = ее теоретиком и пророком, президентом Калифорнийского университета в Беркли Кларком Керром, чей авторитаризм привел к студенческим волнениям осенью 1964 года.

Итак, повс= юду, где поднимается волна протеста, увлекая за собой профсоюзы и партии, облича= ют в первую очередь бюрократию, ее иерархию, стремящуюся разобщить работников и поощряющую раболепие, ее абсурдность, ее непрозрачность и пр. Люди не желают более мириться с тяготами труда, когда запрещено проявлять инициативу, высказывать свое мнение, в самом крайнем проявлении – мыслить вообще. Актив= ное неприятие вызывает не труд как таковой, а нелепость того, чтобы гробить всю жизнь на работе. Потребление не подвергается критике – единственным известн= ым мне случаем критики потребления со стороны массового движения является американская «контркультура», - но и не возводится в ранг высшей ценности: требования повышения зарплат отходят на второй план; Гренельские соглашения между профсоюзами и правительством, согласно которым 10-процентное увеличен= ие зарплаты преподносилось как главный результат всеобщей стачки, были восприн= яты на многих предприятиях как оскорбление. Майский бунт стал первым в истории движением, не вызванным нуждой, не обусловленным материально.

И последни= м? Возможно. Массовая безработица, нестабильность и отчуждение вновь возвратили немалую часть населения в «царство необходимости», и над большинством трудящихся нависла постоянная угроза – шантаж – ухудшения социального положения, жизни вообще. Методы господства претерпели изменения. Капитализм, безусловно, не может обойтись без бюрократии, однако (и особенно в производственной сфере), ему отчасти удалось преодолеть «иррациональные явления», связанные с ее функционированием. Финансовый капитал вновь взял в свои руки «техноструктуру» управления. В сфере труда контроль со стороны иерархической структуры постепенно заменяется контрактом – кабальным – о предоставлении услуг, обязательном наличии результата и детальной регламент= ации действий, навязываемых якобы самостоятельному исполнителю под его ответственность. Императив присвоения работодателем рабочей силы стремится подчинить себе всю жизнь, даже личность работника.

Однако, ка= к я отметил выше, основные особенности капиталистического мира проявляются все более выраженно: присутствующая в нем тоталитарная тенденция, разрушение вс= ех связей, всех живых социальных отношений, самого смысла жизни в обществе. В = мае глубина этих разрушительных процессов и вызванных ими фрустраций нашла отражение в порыве братания, преодолении барьеров и ролей – ролей молодежи, работников физического труда, интеллектуалов, женщин… - в радости, с какой = все это воспринималось, можно сказать, почти в упоении открытием затерянного, бессознательно желаемого мира. Радикальным майское движение являлось в том смысле, что оно решительно продемонстрировало неприятие всего, что связано с капитализмом.=

Возможно, в то время мы еще не вполне осознавали происходящее; во многом нам лишь сегодня, задним числом становит= ся ясна актуальность, значимость майских событий. В частности, это относится к механизму современного господства, который тогда лишь возникал, а сегодня играет важнейшую роль. «Выступление» - понимаемое не как нарциссическое появление на телеэкране, а как стремление поделиться своими мыслями, как исследование социальной среды, открытие для себя равенства условий, зародыш солидарности… - разоблачило и застопорило механизм того, что можно вслед за Арманом Робеном назвать «ложной речью» (так он характеризовал советские радиопередачи, которые слушал по долгу службы). Мне представляется, что этот сложный механизм заслуживает тщательного изучения, но здесь я ограничусь те= м, что обрисую его гипотетически, в самых общих чертах.

Сегодня уже нельзя довольствоваться одним обличением (как это делает, например, Хомский, впрочем, вполне надлежащим образом) manufacturing <= span lang=3DEN-US style=3D'mso-bidi-font-size:16.0pt;line-height:150%;mso-ansi-l= anguage: EN-US'>of consent, фабрикации согласия при помощи пропаганды, лжи, дезинформации, сокрытия фактов и пр., которые более или менее масштабно и изощренно обрушивают на общество особые органы, связанные с властью. Эти относительно грубые, носящие односторонний характер приемы дополняются механизмами гораздо более замаскированными и вредоносными, ибо они – интерактивны. По сути, они представляют собой экстенсивное развитие представительной системы. Так, если последняя говорит гражданину: государст= во – твое, все, что оно делает, определил ты сам и т. п., то аналогичным образом рынок, опросы, СМИ, общественные науки внушают нам: этот гаджет – верх ваших желаний, это мнение ваше, этот телеведущий или появляющийся на экране полит= ик – все равно, что вы сами… И действительно, не Большой Брат властно изрекает официальную ложь и заставляет нас в нее верить, и даже не анонимный «челове= к из толпы»; конкретный¸ «персонифицированный» индивид обращается к нам ли= чно (лозунг одного частного телеканала: «Эр-Те-Эль – это вы!»), и высказывания = его составлены заранее на основе материала, который вытянули из нас в ходе всевозможных опросов и анкетирований полчища сотрудников социологических сл= ужб, а затем после анализа, классификации и переработки представили нам как наше собственное мнение. Своего рода пропагандистское «сделай сам», мимикрирующе= е, обманчивое нивелирование масс в интересах тех, кто господствует над ними. Разумеется, гаджет был создан в соответствии с нашими желаниями – после предварительного выяснения этих желаний – лишь для того, чтобы вытянуть из = нас как можно больше денег и поработить= как потребителей; политик использует в своей речи наши слова только для тог= о, чтобы мы «согласились» с тем, что он нам навязывает: более эффективной ценз= уры не придумать. В общем, сегодня слово, как и труд, стало, так сказать, объек= том эксплуатации; подобно тому, как извлеченная из работника прибавочная стоимость увеличивает капитал и, следовательно, упрочивает власть капиталиста, - из нас извлекают слова, кот= орые служат для совершенствования, оттачивания, выверения средств, используемых = для того, чтобы держать нас в повиновении.

Эта экспро= приация слова порабощенных поработителями еще более усиливается благодаря пока еще = неявно выраженному процессу проникновения в наш внутренний мир, в наше сознание яз= ыка, который не является для нас естественным и исходит если не от власти непосредственно, то от научно-технической элиты. Мы уже не способны говорит= ь о себе и окружающем нас мире собственными словами, быть субъектом слова; как если бы они полностью обесценились в наших глазах, мы заменяем их другими, позаимствованными из дискурса, представленн= ого в качестве объективного. Мы определяем свое место в обществе, используя сло= ва и категории из арсенала общественных наук, говорим о нашем организме, употреб= ляя медицинские термины, о своем состоянии души – идиомы, позаимствованные у психологов, спортсмен рассуждает о своем теле как о машине, о чем-то постороннем. Субъект начинает говорить о себе как об объекте.

Я не стану затрагивать здесь бесконечной темы усвоения порабощенными господствующих ид= ей, ценностей, представлений. Ограничусь лишь конкретными, зримыми, ощутимыми в повседневной жизни процессами. Объективный дискурс, позиционируемый как представление об обществе и каждом из нас, как научной отображение этой действительности, полностью поглощает, извращает и подавляет всякое подлинное общественное сознание.

И именно в 68-м оно, это общественное сознание, начало возрождаться. Социологи, психосоциологи, СМИ… умолкли, а политики, если и обращались к нам, то не с посулами, а с угрозами: обман был раскрыт. Свобода слова, прямая и равная для всех и каждого, распространение отношений взаимообмена, горизонтальных и нарушающих все прежде существовавш= ие преграды – возрастные, ролевые, половые и пр. – раскрывали на конкретном оп= ыте, понятным всем языком реалии общества, глубокую общность условий жизни, смысл солидарности.

В отдельные моменты мая подобной разоблачительной силой обладало и действие. Особенно показательна в этом отношении деятельность Движения 22 марта. После многолетнего участия в группе «Социализм или варварство», несмотря на все н= аши теоретические дерзания я закоснел в приверженности традиционной концепции политической деятельности, которая по сути сводилась к ее отождествлению с дискурсом. Поведение Движения 22 марта стала для меня откровением, в некото= ром роде зримым олицетворением того, как небольшая группа лиц сумела оказать влияние на социальную борьбу, масштаб которой являлся несопоставимым с ее силами.

Это «движе= ние» возникло 22 марта 1968 года в кампусе Нантера (западного пригорода Парижа),= где нарастало брожение, и сотня студентов, главным образом, анархистов, захвати= ла административный корпус университета. Последующие репрессии вызвали всплеск солидарности, нередко сопровождавшийся насилиями, демонстрации прокатились = по всей стране и в конце концов вовлекли в движение рабочих всех категорий, которые начали бастовать.

Движение 22 марта не приходится сравнивать ни с «Социализмом или варварством», ни с Ситуационистским интернационалом, чье беспощадное осмысление положения студенчества сыграло определенную роль в университетском бунте. Оно просуществовало лишь несколько недель и не было оформлено организационно: не имело теоретического проекта, не вербовало членов, люди участвовали в нем, = когда хотели и если соглашались с некоторыми основными идеями. Оно возникло в процессе деятельности и существовало лишь до тех пор, пока могло действоват= ь, радикализуя борьбу, придавая ей единство и автономию.

В общих че= ртах эта деятельность выражалась в двух формах, которые нередко сочетались друг с другом: «провокация» и «показательная акция». Провокация ставила своей целью вынудить противника (правительство, профсоюзы, компартию…) разоблачить себя, раскрыть своей реакционный характер. Показательная акция заключалась в том, чтобы открыто вступить в борьбу, предприняв понятные и значимые шаги, чтобы, например, побудить другие силы подключиться и продолжить начатое дело. В об= щем, речь шла в том, чтобы создать ситуацию, продемонстрировать возможности активного участия, менее всего желая осуществить свою гегемонию.=

Действие, задуманное таким образом, чтобы пробудить, стимулировать сознательность сво= им конкретным посылом и тем, что оно представляет, - обретает «подлинное велич= ие» и одновременно являет собой образ, синтезирующий смысл и делающий его внятн= ым чувствам и разуму. Таким, по крайней мере, первое время, и было Движение 22 марта для участников майских событий, за исключением тех, кто замкнулся в ленинистской логике «групповщины»; оно являлось очагом, движущей силой и образом, позволяющим увидеть и осознать себя, силой, одновременно реальной и символической.

Еще важнее= , быть может, то, что оно воплотило в себе и позволяет понять даже сегодня парадоксальный способ бытия майского движения, как и всех движений, на деле ломающих существующие барьеры: они происходят одновременно здесь и сейчас, обращены ко всему человечеству и в будущее, их суть – реализовать возможное. Они являют опыт и непосредственное приобщение к обществу, которое еще не существует, но предвосхищает подлинный социализм, то есть без косности и барьеров, без манипуляций, в непрестанной реализации той «способности сдела= ть первый шаг», под которой Арендт понимала свободу.

Таким обра= зом, в основе динамики движения лежала триада требований: равенства, действия и немедленной практической пользы. Оно перестало развиваться, когда вновь установился иерархический режим, общество возвратилось к пассивности и настоящему, где нет места надеждам. Немалая ответственность за это ложится = на профсоюзы. Закрытие бастующих заводов и их захват, сведенный к простому обх= оду дозором, порученному горстке профсоюзных активистов, которым поручено было оберегать имущество от леваков-вандалов, - не только помешали установлению контактов между студентами и рабочими. Разделение на руководителей и исполнителей установилось среди самих бастующих, и – что, быть может, еще б= олее серьезно – огромное большинство из них, оставшись без дела, отправлялось «на рыбалку», как выражались тогда. Разумеется, никто их не заставлял, но раз уж профсоюзы говорили, что возьмут все на себя… Итак, когда что-то не получает= ся сегодня, остается только ждать до лучших времен, если будет на то добрая во= ля профсоюзов и владельцев предприятий.

Это – суро= вый политический урок. Майское движение упрекали в том, что оно не поставило политическую проблему как таковую. Действительно, оно не поставило ее четко= и определенно, но на деле указало – как не раз бывало в революционных ситуаци= ях – путь ее разрешения. Ниспровергнуть = политику способно лишь вмешательство политич= еское действие, то есть практика коллективного социального субъекта, который берется самостоятельно и непосредственно управлять делами общества на принципах справедливости и равенства. В 1968 году такой коллективный субъект едва нач= ал формироваться на основе четкого социального осознания тех институциональных препятствий, что мешали ему действовать – правительство, партии, профсоюзы,= всяческие самопровозглашенные носители пролетарской сознательности… Одного этого оказалось достаточно для того, чтобы они – по крайней мере, на несколько дн= ей – утратили всякое содержание, всякий смысл и всякое влияние на действительнос= ть. Этот субъект, кажется, осознал также – по меньшей мере, помогает осознать н= ам, - до какой степени бессмысленно в современном государстве пытаться ниспровергнуть политику, оставаясь в рамках доминирующей политической логик= и – низвергнуть этот институциональный механизм, который позволяет одной фракции общества управлять им всем и подразумевает разделение на управляющих и управляемых, = на представителей и представляемых, на активных и пассивных и пр. Хобсбаум прекрасно показал (в «Эпохе империй»), как возникновение массовой партии идеально блокировало всеобщее право голоса. Что же касается воздействия на = нас «ложной речи», она умолкнет не под градом обличений, а лишь тогда, когда возьмут слово все.

= ;

Даниэль Бланшар