…84 год
Джорджу Оруэллу посвящается...
- Вас завтра расстреляют,= – сказал начальник тюрьмы и добавил: - На рассвете. У вас есть какие-нибудь просьбы, желания? Мы их исполним. Последнее желание приговорённого – закон.=
- Есть, – ответил я. – Я = хочу провести свою последнюю ночь с женой. Она находится в этой же тюрьме, в жен= ском блоке. Пусть её приведут ко мне.
Начальник поморщился и за= мялся:
- Вообще-то это не положе= но… но учитывая обстоятельства… Хорошо. Вам приведут жену.
Начальник козырнул и, рез= ко повернувшись на каблуках, вышел. Я не верил своему счастью. Я просил, почти не надеясь на успех, а тут…Меня всегда удивляло это противоречие – как люди могут совмеща= ть в себе служение бесчеловечной государственной машине и прямо-таки священное почитание благородных традиций. Это просто ставит в тупик. Вас могут пытать, избивать связанного ногами, выдирать ногти, отрезать пальцы, но при этом при первой вашей просьбе прислать врача или угостить сигаретой. Всё было бы кра= йне просто, если бы по одну сторону находились бесчеловечные скоты, а по другую= – вы, «гуманист и поборник демократии», как пишут в наших некрологах... Но эт= о не так. Ваш палач отмоет руки, накинет пальто и отправится домой, а там будет играть на ковре со своими детьми. Он, вполне вероятно, нежно любит свою жен= у, не задумываясь он способен отдать жизнь за друга, его сердце переполняется скорбью при виде больного ребёнка или голодного котёнка. Удивительно, но это правда…
Получилось! Получилось! –= стучала одна и та же мысль. Радостное возбуждение достигло предела, и я начал ходит= ь из угла в угол, иногда срываясь на бег. Но это продолжалось недолго. Изнеможен= ие дало о себе знать, и я, устав, присел на нары. В голове гудело. Ходить я не мог, но сидеть было невмоготу. Я лёг, думая заснуть. Нет, сон упорно не хот= ел приходить. Раньше, до Особого Совещания, когда меня приносили с допросов, я засыпал мгновенно. И сейчас я ещё не до конца оправился от них, но спать не мог. Спать не хотелось, лежать тоже, я сел. Впервые я смог осмотреть свою камеру. Впрочем, камера как камера, ничего примечательного. Только часы. Это последняя мода – вешать в камере часы, закрытые металлической решёткой. Кст= ати, очень раздражает. В выходные, когда не было допросов, тиканье часов я воспринимал как пытку, они отсчитывали, сколько мне осталось покоя. Я бы их разбил, но мешала решётка. Вероятно, для этого она и была необходима. Часы тикали, на этот раз они отсчитывали секунды моей жизни…
Принесли привести себя в = порядок. Тазик с облупившийся эмалью, в котором плескалась чуть тёплая вода, и бритв= у. Я умылся. Бриться мне самому не дали – видно, боялись, что я перережу себе го= рло. Глупо, зачем мне напрягаться, когда через несколько часов вы всё сделаете с= ами. Побрили, подстригли, причесали. Дали посмотреть на себя в зеркало. Зеркало = тоже в руки не дали, его держал охранник. Ну и лицо у него, этому прямо-таки суж= дено было работать здесь. Посмотрел на своё отражение. Чудесный вид! Нос повёрну= т в сторону, бровь зашита, губы распухли…Хорошо хоть зубы остались целы. Я улыбнулся. Да, целы. Но примечательнее всего был цвет лица. Это был цвет ст= ен в моей камере. Интересно, это лицо приобретает такой цвет потому, что стены камеры такие? Или, наоборот, стены выкрасили в цвет лица заключённых. Как бы описать этот цвет... Что-то…серо-буро-зелёно-синее. Такой цвет в природе не встретишь.
Снова пришёл начальник тю= рьмы. Посмотрел на меня и как-то даже виновато осведомился. Не спросил, а именно осведомился, «не желаю ли я завтра перед…э-э…мероприятием побеседовать со священником». Я отказался. Начальник вдруг показался мне удивительно близки= м, просто отцом родным. Я готов был расцеловать его за то, что он позволил привести мне мою жену. В принципе, он неплохой мужик, работа у него такая…<= /p>
Её привели через час. Я ж= дал её, нервно расхаживая по камере из угла в угол. Нервное возбуждение дало мне си= л. Наконец, зашумели замки двери (добротной такой стальной двери). Дверь откры= лась (господи! как же ты скрипишь-то). Вошла охранница (ты-то мне на черта сдалась!). А вот за ней вошла моя жена. В этот момент сердце упало у меня в груди. Я часто читал такое выражение в книгах, но всю его точность понял то= лько сейчас. Сердце действительно падает, и ещё как. У вас захватывает дух…У-у-у= -х… И вот оно стучит уже где-то в пятках, причём в обеих одновременно. Господи,= как же она изменилась… Родная, милая моя, что они сделали с тобой… В этот момен= т у меня осталось только одно чувство – гнев. Мне хотелось задушить… кого?.. да того же начальника, которого всего час назад любил, как брата. Задушить, а потом подвесить за ноги, взять железный прут и лупить по его мерзкому телу…Я стоял и смотрел на Неё, а Она смотрела на меня, и всё. Пока я был один, я в= сё думал, как брошусь к ней, когда она придёт, как обниму, как поцелую, что ск= ажу. Ничего этого не случилось. Я просто смотрел. Охранницы, что привели её, выш= ли, но мы практически не заметили этого. На этот раз всё было не так, как пишут= в книгах: в горле у меня не стоял комок и я не чувствовал себя парализованным= . Я не двигался и не говорил не потому, что не мог, а потому, что забыл это дел= ать. От всего моего существа остались только глаза. Но этого было достаточно. Мы= и ими чудесно разговаривали. Взгляд зачастую бывает красноречивее слов. Вдруг= она бросилась ко мне – правду говорят, что женщины сильнее мужчин – и обвила св= оими руками мою шею. Обняла и заплакала. Я понял, что она плачет впервые со дня ареста. Это было ясно. Не знаю почему, но ясно. Больше я не мог стоять, силы как-то моментально оставили моё тело, и я безвольно, мешком упал на нары вм= есте с ней, приросшей ко мне всем своим телом.
Мы сидели на нарах и молч= али. Мы уже сказали всё, что могли. И я узнал обо всём, что произошло с ней за два месяца в тюрьме. Она не рассказала только о пытках. О, святая простота! Как будто и так ничего не понятно. Ей пришлось хуже, чем мне. Волосы поседели, = а на руках не было ни одного ногтя. Судя по всему, она попала на допросы к следователю-фанатику. А может быть, как раз-таки ей было легче. Когда вас пытает фанатичный палач, убийца-профессионал, вас питает ненависть к нему. = Вы ненавидите его, он ненавидит вас, и всё просто. Вы не можете сдаться, ибо он враг. Враг с большой буквы. Совсем другое дело, когда вами занимается обычн= ый парень, у которого «просто такая работа». Этакий чиновник от смерти. Представьте себе картину: вам растягивают руки, с помощью одного нехитрого приспособления, рвут сухожилия, мышцы, ломают кости, и при этом двое из ваш= их палачей мирно беседуют о том, что они работают за гроши, а работа у них тяж= ёлая и вредная, так как от криков подследственных они, видите ли, глохнут. И всё= это спокойным, размеренным тоном. Страшно? Очень. Вы не можете испытывать ненав= исти к ним, и единственное, что вас держит, – это совесть. Вообще, на месте правительства я выгнал бы всех фанатиков из репрессивного аппарата, тогда попадать в его лапы было бы страшнее.
- Спи, – сказала Она мне.= – Спи, родной. Ты очень устал, а я посижу здесь с тобой. Ты положи голову ко мне на колени и спи.
Спать. Да, сейчас я очень= хочу спать. Слишком много волнений за один день. Здесь не то что уснуть, здесь свихнуться можно. Но у меня осталось всего пять часов. Как я могу потратить= их на сон?! Может быть, сказать ей? Она не знает о расстреле до сих пор. Я не хотел портить ночь, хотел, чтобы она забыла обо всём и не смотрела поминутн= о на часы, как это делаю я, не считала секунды. Я не хотел говорить ей и не сказ= ал.
- Почему ты не спишь? – с= просила Она.
- Не хочу.
- Поспи. Я тебя разбужу ч= ерез час.
Через час! Час жизни потр= атить на сон. Говорят, что человек спит треть своей жизни. Треть жизни псу под хвост. Смешно! Ценить время начинаешь только тогда, когда его в обрез. Время - явл= ение сложное. С ним всегда не так. Когда вы чего-то ждёте или вам просто хреново, время тянется со скоростью беременной черепахи. Когда вы счастливы, оно лет= ит как экспресс. Или когда вы ждёте чего-то плохого… Впрочем, я бы поспал часо= к. Но боюсь, что она сама заснёт… Да она уже спит. Склонила голову надо мной и спит. Да, она устала не меньше чем я. Ей надо поспать. Я могу и потерпеть: = для меня всё скоро кончится и я отосплюсь на полную, а ей, возможно, придётся провести здесь очень долго, может быть, всю жизнь. Всю жизнь! Эта мысль заставила меня подняться. Я чуть было не разбудил её. Я тихонько опустил её= на нары. Когда голова коснулась подушки, она улыбнулась своей детско-наивной улыбкой. Я снова увидел её такой, как тогда, – в летнем платье, с развевающимися волосами, когда она стояла на палубе большого белого теплохо= да, который вёз нас в эту чёртову страну. Как же давно это было! Что я говорю?.. Это было всего три года назад.
Я снова начал ходить по к= омнате, привычно двигаясь из угла в угол, этот маршрут я знал наизусть. От края нар, чуть огибая стул, приставленный к столу, к раковине и назад. Мысль о том, ч= то Она может провести в этой проклятой тюрьме всю свою жизнь, завладела мной. = Всю жизнь. Уж лучше расстрел. А чем, собственно, лучше? У неё есть шанс дожить = до того дня, когда эта система рухнет, а у меня нет. Да, принято считать, что лучше сразу умереть, чем гнить в тюрьме. Нет. У заключённого есть надежда, = что его освободят по болезни или за примерное поведение или что-то поменяется в стране, а у покойника надежды нет, у него вообще ничего нет. Всё может измениться, кроме смерти. Если ты помер, то это уже не изменится никогда. «Никогда», кстати, одно из самых страшных слов в нашем словаре.
Мысли теснились у меня в = голове. Оно и не удивительно. Два месяца у меня не было почти никаких мыслей, только чувства. Сначала боль, потом дикая усталость и сон, снова боль, снова усталость, снова боль, снова усталость – и так два месяца. Только за два дн= я до Особого Совещания меня оставили в покое. И вот вердикт. Я знал, что меня расстреляют. Такое как-то чувствуешь. Интуитивно. Впрочем, со мной не могли поступить иначе. И с ней, наверное, тоже. Но у неё есть шанс. Женщин они приговаривают к смерти не так часто, как мужчин. Ещё одно проявление «благородства». Но неужели она проведёт в тюрьме всю жизнь? Нет. Это государство рухнет. Обязательно. Тоталитаризм – колосс на глиняных ногах. Он антиестесственен. Его победит сама жизнь и человеческая натура. К чему стремятся все тоталитарные системы? Подавить личность человека. Подчинить е= го государственной машине. Но это невозможно в принципе, поскольку всегда оста= ётся свободное пространство. Это пространство – голова, мозг человека. Невозможно залезть в человеческую голову, невозможно убить мысль. Пока существует элементарная свободная человеческая мысль, тоталитаризм будет терпеть крах, ведь мышление – неотделимая часть человеческого существа. Можно запретить г= оворить, можно запретить писать, можно запретить читать, невозможно запретить думать. Мысль контролировать нельзя, а значит, они никогда не смогут осуществить контроль над человеком полностью. Рано или поздно государственная машина да= ст слабину, трещину, и в эту трещину вырвется наружу свободная мысль, и система рухнет как карточный домик. Конечно, это только один лишь психологический момент. Есть ещё исторический, политический, экономический и социальный, но= и психологию нельзя сбрасывать со счетов… С чего всё началось? С революции и освобождения. Мы совершали революцию, чтобы быть свободными, а стали рабами. Может ли быть такое? Может. Это зависит от того, что считать свободой. Они считают ею – свободу соглашаться с ними, ведь они - «главный оплот свободы»= , а их враги – её враги. Во имя защиты свободы они уничтожили её, во имя демокр= атии они построили царство террора. Возможно ли это? Возможно, если отрицать пра= во человека мыслить иначе. Но человек имеет такое право. И настоящая свобода –= это признание этого права. Да, революцию и свободу надо защищать, но вопрос в т= ом, как это делать. Нельзя спасти революцию, предав её идеалы, нельзя прийти к свободе через террор и уничтожение демократии. Революция, если это, конечно, действительно революция, заканчивается там, где начинаются концлагеря. А ка= кая революция действительная, настоящая? Та, которая ставит своей целью полное освобождение человека, как там у классика… «свободная ассоциация, где свобо= дное развитие каждого является условием свободного развития всех» …
Может, всё-таки сказать е= й, что меня…Она ведь не простит мне, если я не скажу. Она не простит мне этот свой сон, когда узнает, что это были наши последние часы. Я подошёл к ней и подё= ргал за плечо. Она проснулась и вскочила.
- Почему ты дал мне засну= ть!
- Знаешь… а меня на рассв= ете расстреляют, – сказал я и улыбнулся. Не знаю почему, но улыбнулся.
- Знаю, – ответила она се= рьёзно. – Догадалась. Иначе они не привели бы меня к тебе. Сколько нам осталось?
- Четыре часа.
- Хорошо, – она обняла ме= ня и закрыла глаза. – Давай не будем думать об этом. Давай вообще ни о чём не думать, кроме того, что мы сейчас вдвоём. Как будто больше нет ничего, ни э= тих стен, ни тюрьмы, ни смерти, слышишь.
Шесть часов. Зашуршал зам= ок моей двери. Именно зашуршал, а не заскрежетал, как обычно. Поразительно, как меняются звуки, когда несут в себе какую-либо информацию, кроме самих себя. Этот звук означал, что жизнь моя закончилась. Мы встали с нар. Вошёл началь= ник тюрьмы в сопровождении трёх охранников. Я подошёл к ним. Оглянулся на жену.= Она стояла спокойно. Я встретил её взгляд. Он не выражал ничего, она, кажется, отрешилась от действительности. Это правильно. Нет. Её руки… Руки говорили = всё. Судорожно сжатые пальцы на сцепленных и прижатых к груди ладонях.
- Пора, – сказал начальни= к. – Пойдёмте.
В такие минуты жалеешь, ч= то не веришь в бога. Я смотрел на Неё, и мне хотелось, чтобы мы встретились когда-нибудь где-то там, по другую сторону жизни. На секунду мне даже захотелось попросить священника, но я отогнал эту мысль. Это трусость. Будем стойкими до конца. Красиво, но правильно. Говорят, что быть героем секунду - пустяк по сравнению с тем, чтобы прожить всю жизнь достойно от начала до ко= нца. Это так. Но с другой стороны, одной секундой слабости можно перечеркнуть всю свою достойную жизнь. А этого не хотелось бы. Страшно? Очень. Нет, ужасно. = Нет, словами не передать как страшно. Но надо выдержать. Тем более что продержат= ься осталось-то всего чуть-чуть…
Меня вывели из камеры и захлопнули дверь. Теперь Она осталась одна. Причём совсем одна, во всех смыслах. Её отведут к себе после, когда всё кончится. Меня повели по тёмному коридору. Незнакомый охранник, шедший сзади, расстёгивал свою кобуру.